Июнь 24

Множественная личность: техника безопасности

Мне тут к одному посту в блоге написали комментарий в стиле: «О, как ты хорошо знаешь своих внутренних персонажей, я тоже так хочу!» И я призадумалась. Потому что у меня за плечами много лет терапии, обучения и самообразования в этой области. А внешне может казаться, что все очень просто, и любой может заглянуть в глубины своего бессознательного, наловить там интересненького и вернуться неповрежденным.

На самом деле, если вы — множественная личность, а не просто у вас есть какие-то субличности, от такого самокопания можно оказаться в очень плохом состоянии и попасть в большие неприятности, с которыми потом еще не факт, что удастся справиться. Я имею в виду такие неприятности как тюрьма или психиатрическая лечебница с плохо подобранными препаратами. И в том, и в другом случае качественно позаботиться о себе может оказаться довольно пробематично, и пути назад может так и не случиться.
Онно Ван дер Харт пишет, что работа с отщепленными частями и травматическим опытом — это второй этап терапии, а первый — это налаживание жизни. Он пишет много, но я попробую просуммировать то, что у меня выкристаллизовалось в процессе практики.

Прежде чем приступать к такой вот глубинной работе, важно убедиться, что у вас есть работа и/или иной постоянный источник дохода, а также крыша над головой. Важно, чтобы вы могли обеспечить себя едой, более-менее полноценной. Важно, чтобы у вас был сон. Он может быть с ночными пробуждениями, кошмарами и прочими «радостями» посттравматического стресса, но если при норме сна 8-9 часов вы спите 6 часов, потому что у вас ребенок/работа/соседи сверлят, нужно что-то менять.

Еще очень важно, чтобы вам не выносили мозг. Если вы не успеваете дойти до туалета или до кухни, чтобы вам кто-нибудь не сказал чего-нибудь такого, что вы потом будете несколько часов в себя приходить, — это не та обстановка, где можно браться за прошлые травмы или работать с частями. Если токсичные родственники могут позвонить вам в любое время дня и ночи, нужно как-то обеспечить себе безопасность: сменить номер, отключить телефон или хотя бы ограничить время, в которое это может случиться.

После всего этого можно начинать работать. Обязательно — с человеком, который хотя бы приблизительно знает, что и как может быть. В работе с травмой и диссоциацией очень много подводных камней, которые «с берега» даже трудно себе вообразить. К счастью, помимо сугубо индивидуальных трудностей, есть и более-менее типичные препятствия, которые можно научиться различать и что-то с этим делать. Но дается это не сразу.

Многим кажется, что психотерапевт нужен именно для разбора травм и общения с отщепленными частями. На самом деле психотерапевт бывает очень полезен и на этапе налаживания жизни. К тому же, за это время с терапевтом формируется прочный альянс, на который в любом случае уходит какое-то время.

И еще одно.

Не стоит лезть в травму или в работу с частями, если у вас клиническая депрессия. В этот период психика и так истощена и склонна к саморазрушению, так что здесь важно прожить депрессию, выбраться из нее, а травматический материал и части оставить на более благополучный период.
Общее правило таково: ресурса «здесь и сейчас» должно хватать для интеграции травмы. Пока ресурса не хватает — работаем на ресурс.

И да, существуют экстраординарные ситуации, когда у человека, например, диссоциативный срыв на фоне депрессии. Или осложненное горевание на фоне эмоционального выгорания. Вот тогда помогающему специалисту приходится жонглировать подходами, методиками и системами представлений, чтобы как-то вырулить ситуацию. И да, последовательность этапов терапии при этом бывает… странной. Но это тоже вариант работы.

Короче, весь пафос моей речи сводится к тому, что «не повторяйте это дома». Или повторяйте, но подстелите себе соломки, пожалуйста.

И, как говорится, «чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было»!))

 

***
Оглавление цикла «Псих(олог)ическая травма и диссоциация»: http://alterglobe.ru/blog/index.php?entryid=172
Октябрь 14

Созависимость

Я много изучала эту тему — по литературным источникам, в своей практике и на собственном опыте — и вот что я могу рассказать.

Созависимость — это такой довольно интересный и очень вредоносный паттерн, разрушающий семьи и судьбы, но ужасно сложный в плане его изживания.

Пишут, что формируется этот паттерн еще в детстве, и такой стойкий он потому, что спасает ребенку жизнь. Раз за разом.

Ведь для того, чтобы жить, ребенку нужны хорошие переживания. А вот с самостоятельной добычей таковых есть некоторая проблема: во-первых, не хватает умения, а во-вторых, есть еще такой фактор как зависимость от родителей.

Поэтому психика ребенка, растущего в неблагоприятной среде, жадно впитывает все хорошее и хранит его отдельно от всего плохого.

У детей, растущих в благоприятных условиях, негативный опыт переживается и интегрируется в жизненную историю. Потому что хороших переживаний в их жизни хватает на то, чтобы справляться с неприятностями. В итоге у них формируется объемная картина мира, включающая и радости, и горести, и угрозы для жизни, и возможности для развития.

У тех, кто вырастет созависимыми, обычно есть большой дефицит энергии хороших переживаний, поэтому на переработку плохого ресурс не выделяется, а в душе формируется и разрастается филиал преисподней. И «уголок с розовыми пони», естественно, как же без него.

Поясню на примере. Допустим, вечером мать избивает дочь, а утром, чтобы загладить вину, ведет ее в магазин игрушек и разрешает выбрать себе любую куклу. И даже покупает ее. Все, этого достаточно для того, чтобы мечты девочки о красивой жизни и доброй маме стали реальностью. Да, до следующего приступа маминого плохого настроения, но разве хочется думать о плохом в такой замечательный день? К тому же, новая кукла — это практически начало новой жизни, и есть надежда, что она будет такой же прекрасной…

Другая ситуация. Женщина подвергается домашнему насилию, и попадает в больницу с переломами и ушибами. «По свежим следам» она клянет своего мужа на чем свет стоит и планирует написать заявление в полицию и подать на развод. А утром он приходит ее навестить с букетом цветов, авоськой апельсинов и извинениями. Рассказывает, что он «все осознал», и «теперь все будет по-другому». И тут, «на глазах у изумленной публики» в лице других пациентов и персонала, она сразу все ему прощает и начинает щебетать о планах на будущее. Невзирая на гипс, больницу и прочие следы присутствия этого человека в ее жизни в качестве партнера.

Многие не понимают, как такое может быть. Специалисты, работающие с жертвами домашнего насилия, часто выгорают, сталкиваясь на практике с тем, как легко созависимые люди распоряжаются своей жизнью, игнорируя все разумные доводы и предупреждения. А они просто не очень властны над этим: так работает их мозг, привыкший обеспечивать выживание в ситуации домашнего насилия.

Если у вас нет и не было созависимости, вам скорее всего трудно будет представить, насколько тотальное переживание счастья дает посещение «уголка с розовыми пони». Это сплошной позитив и эйфория, все горести как бы остаются «в другой вселенной», а все проблемы, даже носящие хронический характер, кажутся легко разрешимыми.

А потом все повторяется. Проблемы, о которых стыдно рассказать, необходимость принимать сложные решения, нехватка сил, чтобы выбраться из ситуации, и тут -спасительные цветы (или что там обычно в их роли)…

Выбраться из созависимости довольно сложно. Но возможно.

Можно оказаться умнее и сильнее этого паттерна, хотя на этом пути, скорее всего, будет много разочарований.

Если я соберусь с силами и мыслями — я напишу, какие внешние и внутренние опасности часто подстерегают людей, отважившихся на это путешествие, и на что имеет смысл обратить внимание, чтобы справиться.

 

Октябрь 13

Комментарий про терминологию от Лорда Вандера (цикл «Психотерапия и мист-практика»)

У меня лично есть другая проблема с термином «порча», как и с рядом других эзотерико-окрашенных терминов. Но это проблема, в общем-то, не столько с самими терминами, сколько с тем, какой уровень квалификации у использующего эти термины специалиста.
В психологии все тоже не очень хорошо (психологов готовят практически повсеместно, включая чуть ли не станкостроительные вузы; «школой психотерапии» называет себя чуть ли не каждый конгломерат, где больше двух-трех человекоединиц), но там есть хоть какое-то подобие сертификации и можно проследить, кто есть кто. В эзотерике «тарологом» себя может называть как специалист с огромным опытом и невероятным багажом знаний, так и паренек, который еще вчера на заводе пилил доски лобзиком, а сегодня купил колоду за 500 рублей и вещает клиентам по раскладам из собственной головы по имеющимся на картинках ассоциациям.

Поэтому «порчей», «приворотом» и другими подобными словами часто начинают называть вещи, которые даже эзотерик (если речь идет о квалифицированном специалисте) таковыми бы не назвал, а методы работы с ними, как следствие, оказываются таковыми, что человеку это не помогает нисколько и никак от слова «совсем». Иногда доходит до абсурда, как в хрестоматийных примерах, когда «вроде как верующие» вместо того, чтобы отвезти больного ребенка к врачу, вместо этого сидят-молятся и ставят свечки во здравие (в то время как любой адекватный специалист, даже если бы он выступал за молитвы и свечи, как минимум добавил бы «и отвезите его уже к врачу, идиоты»).
Поэтому лично я, хотя и владею в некоторой степени эзотерическим терминологическим аппаратом, гораздо чаще для описания эквивалентных феноменов (по крайней мере, для себя лично) использую психологический. С ним лично у меня банально связано куда меньше негативных коннотаций, с ним сложнее запутаться и сложнее сделать что-то сильно не то.

При этом я уже много лет говорю, что в некотором плане все действительно высокоуровневые помогающие специалисты очень сильно похожи между собой. У меня есть опыт общения и с одними, и с другими; и высококлассная ведьма-таролог может делать практически то же самое, что и высококлассный психотерапевт — просто немного другими путями, другими инструментами, в другой терминологии, с другими акцентами, но вполне успешно починяя человека и улучшая его качество жизни. И даже пакет знаний и навыков у них на удивление похож, за исключением некоторой поправки на специфику парадигмы. На этом уровне действительно разницы почти нет, и вопрос того, как называть конкретное явление — исключительно вопрос традиций и предпочтений. Разница, по моим наблюдениям, есть «на нижних этажах» пирамиды, где пасутся не очень грамотные психологи и совсем дремучие эзотерики.

Но я лично предпочитаю ориентироваться на верхние этажи :).

АВТОР: Лорд Вандер

(Оригинал: http://lesley-f.livejournal.com/436895.html?thread=2224287#t2224287)

Оглавление цикла: http://deathconsulting.ru/?p=159

Октябрь 3

Про порчу — введение (цикл «Психотерапия и мист-практика»)

Про «порчу».

Есть в социологии некая теорема Томаса, которая гласит: «если человек определяет ситуацию как реальную, она реальна по своим последствиям».

Если в общественном сознании и в сознании отдельных людей, обращающихся за помощью, живет понятие «порчи», мы как помогающие специалисты не можем игнорировать это явление.

Для нас не стоит вопрос «верим ли мы в порчу». Для нас стоит вопрос, какую феноменологию принято называть порчей. И мы определенно верим, что если уж зашла об этом речь, то человек, обратившийся к нам за помощью, испытывает ряд проблем, которые как минимум для него самого описываются этим словом. Мы также верим, что за этим скрыт большой социокультурный и индивидуальный контекст.

Наша работа по определенному случаю будет завершена не тогда, когда человек, к примеру, «поймет, что никакой порчи не существует», а тогда, когда проблемы, с которыми он к нам обратился, будут разрешены.

Некоторые мист-практики могут критиковать нас за то, что мы работаем с «псих(олог)ическими проблемами», в то время как «на самом деле источником проблем в жизни человека является порча».

Вот как мы со своей стороны видим эту ситуацию:

Если существует проблема Х, условно назовем ее «порча», то она так или иначе дает о себе знать как в жизни человека, обратившегося за помощью, так и в его психических реакциях, которые мы можем наблюдать во время сессии. Если это так, то с этим можно работать психотерапевтическими методами.

Бывает и так, что некая проблема, как говорят те же мистики, «существует на энергетическом уровне», то есть никак зримо не проявляется, но может быть «увидена» людьми, обладающими определенной чувствительностью.

Ошибкой было бы считать эту чувствительность прерогативой исключительно каких-то особых ведунов.

Это часто остается за кадром, но психотерапевты тоже имеют дело с тем, что часто описывается как «энергетический уровень». В разных школах психотерапии есть свои традиции для описания различных «тонких» вещей и работы с ними. То есть от вдумчивого психоаналитика не ускользнет что-то едва ощутимое, проявившееся в пространстве контрпереноса. Так же как и от расстановщика — наличие чего-то в поле. И да, в определенных традициях психотерапии эти явления тоже будут иметь отношение к психическим проявлениям человека, обратившегося за помощью.

Мы как нарративные практики считаем, что одно и то же явление может описываться по-разному, это дело традиций и предпочтений, но ни одно из этих описаний не будет более истинным, чем другие. Таким образом, называем ли мы некое явление «порчей» или «психической травмой» или «системной динамикой», если есть нечто нематериальное, преследующее человека и причиняющее ему страдание, то с этим можно работать.

АВТОРЫ: Люда Орел и Трикстер

Оглавление цикла: http://deathconsulting.ru/?p=159

Сентябрь 17

«Я перестал пугаться белого листа» — отзыв о нарративном перформансе от Арторона

Я индивид весьма стеснительный (хотя не все знакомые об этом знают) и испытываю странный для пишущего человека комплекс (хотя не все считают этот комплекс необычным) – значительную робость перед словом.
Я боюсь чистого листа. Начать о чем-то непустячном говорить – для меня уже труд. Еще сложнее – произнести некую речь от своего имени и про себя любимого. Заявить о себе. Громко сказать «Я».
Когда-то нас, интеллигентных детей, от этого долго и старательно отучали.

Тем интересней для меня оказался опыт «нарративного перформанса» у Люды Орел и Трикстера. Про этот прием – или психологическую практику – я сейчас напишу несколько строк. Идея предельно простая: мне дали ровно на час… рассказать о себе что угодно.
Тихо. Есть я. Рядом со мной психолог. И за мной записывают от руки.
Важно, чтобы говорил именно ты, а за тобой записывал другой.

Любопытно, что за целый час ты совершенно раскрываешься (тетрадка с записью останется у тебя, и вообще, все, что было сказано, останется между рассказчиком и психологом).
После рассказа ты еще можно при желании получить отклик от психолога, но это, кажется, не главное. Главное – то, что при рассказе очень быстро пропадают экивоки и твое «мычание». Ты начинаешь журчать как Цицерон (ну, почти). Во всяком случае, так было у меня.

Я перестал пугаться белого листа. Я ощутил, что я хозяин. А не лист.

Но первое, пожалуй, дело – это осознание собственных приоритетов. Писать от руки – дело медленное, и час пролетает быстро. И хочется сказать за это время самое важное в жизни.
Здесь меня поджидало немало сюрпризов.

(Там, кстати, можно говорить не только от себя, но и от своего персонажа – например, ролевого, но именно такой практики у меня не было.)

Про «нарративный перформанс» есть вот тут: http://deathconsulting.ru/?page_id=43

Оригинал: http://arthoron.livejournal.com/281149.html

Декабрь 17

Нарративный перформанс: скрытые смыслы

Итак, я получила первый отзыв о нарративном перформансе «Обретая голос». И он навел меня на определенные мысли о том, что надо бы больше рассказывать об этом действе, что оно собой представляет, чего можно ожидать и в какую сторону имеет смысл посмотреть.

Во-первых, мне стало понятно, что у меня не проработана терминология. Например, как называются роли в перформансе? Мелалика использует названия «ведущий» и «участник», но с моей точки зрения, это не вполне корректно.

Поскольку перформанс является результатом творческого взаимодействия двух людей, сложно сказать, кто из них ведущий (о специфическом распределении власти в перформансе я еще расскажу отдельно, эта тема заслуживает отдельного внимания, с моей точки зрения). Скорее я бы именовала роли в перформансе как «художник» и «рассказчик».

Во-вторых, мое внимание привлек утилитарный подход к перформансу. Я вообще согласна, что искусство должно служить людям, и мне кажется, это хорошо, когда можно поговорить и поспорить об утилитарной функции искусства. С помощью этого перформанса действительно можно решить очень много насущных задач: выговориться, решить или хотя бы очертить какую-то проблему или круг проблем, подготовить речь или даже написать текст на сайт.

Я уже писала о том, что данный перформанс является результатом сотворчества художника и рассказчика, и я склонна рассматривать содержание, которое рассказчик решил разместить и развернуть в пространстве перформанса, как часть художественного замысла. Но вот когда я прочитала отзыв, для меня из него следовало, что есть какое-то имплицитное подразумевание, будто перформанс предназначен для решения проблем. И у меня возник вопрос, а так ли уж свободен был рассказчик в своем творческом самовыражении? Был ли он в достаточной мере информирован о том, что возможно реализовать в пространстве перформанса, видел ли он пространство собственного выбора?

В-третьих, я сейчас много думаю о том, как в ценностном плане для меня соотносится сам процесс перформанса и тот материальный объект, который создается в этом процессе творческого взаимодействия рассказчика и художника, — записанный от руки текст. И думается мне, что акценты здесь тоже могут быть расставлены по-разному в зависимости от авторской позиции того, кто высказывает свое мнение. И снова у меня здесь возникает вопрос, насколько сильно на эту авторскую позицию влияют общественные стереотипы, отдающие приоритет материальному объекту перед нематериальным взаимодействием, мыслями, чувствами, ощущениями переживаниями в процессе и т. д.

И я также понимаю, что для кого-то текст может быть важнее часа внимательного и вдумчивого проживания всего того, что остается между строк (и если в обычной жизни мы можем быстро проскочить по тексту, то записываю я, например, не очень-то быстро, так что процесс записывания сопряжен с паузами, в которых могут размещаться самые разные вещи: от скуки до неистового полета фантазии и воображения, эмоции от страха чистого листа до гнева на художника.

Ну и в-четвертых, я много думаю о границах перформанса: где он начинается, а где заканчивается. Мне кажется, что вот этот час насыщенного взаимодействия в процессе создания текста на материальном носителе, — это некоторая кульминация перформанса, а начинается он гораздо раньше, еще до того, как рассказчик и художник договорились встретиться. И рассказчик, и художник как-то готовятся к тому действу, которое будет происходить, и мне интересно, что происходит в этом процессе. И потом, когда перформанс уже произошел, и у рассказчика, и у художника есть какой-то свой постпроцесс обдумывания и осмысления случившегося. И для меня это тоже важный процесс и наверное, важная часть перформанса.

Вот такой у меня рождается отклик-на-отклик, и это для меня тоже важная часть перформанса: во взаимодействии мне открывается что-то новое о том, что я делаю как художник, а я, в свою очередь, открываю это вам, создавая и публикуя этот текст.

Декабрь 17

Отзыв о нарративном перформансе от Мелалики Невинной

Протестировала новую услугу от Люды Орел (ЖЖ coachblog): нарративный перформанс «Обретая голос». Что собой представляет перформанс, можно узнать здесь: http://deathconsulting.ru/?page_id=43. Суть процесса, по словам автора, заключается в следующем: «…нарративный перформанс — это способ начать говорить. Продолжить говорить. Обрести собственный голос. Почувствовать важность и ценность своих слов и переживаний, мыслей и чувств».

Признаться, формат поначалу показался мне странным. Я привыкла, что если ты говоришь о том, что тебя беспокоит, тебя слушают и как-то реагируют — дают советы, просят продолжать, задают наводящие вопросы… В рамках перформанса такого нет. Ведущий просто записывает за участником его речь. В чем же тогда польза процесса, спросите вы? С моей точки зрения в том, что по итогу участник получает полное описание своей проблемы, где кроются и ее формулировка, и оценка участником происходящего, и его мысли/чувства по поводу проблемы. Все это задокументировано, и с этим дальше можно работать любым удобным для участника способом. Запись можно использовать как сравнительный материал для анализа (насколько далеко в итоге продвинулась работа). Кроме того, то, что за тобой записывают, вынуждает тебя говорить медленнее, выбирать более точные и четкие фразы, ловить суть того, о чем говоришь, и озвучивать ее.

Ценность этого перформанса для меня, скорее, отложенная, чем мгновенная (я имею на руках документ, дальше на основании документа я выбираю методы работы). Впрочем, у кого-то может быть иначе — какие-то ответы и полезные идеи могут прийти уже в процессе говорения. Хотя, как показала практика, у меня это работает, когда я говорю быстро, много и эмоционально, а не взвешивая каждое слово.

Оригинал: http://wer-woelfin.livejournal.com/698403.html

Декабрь 14

Двойная задача психотерапии

«Я думаю, что у психотерапии сегодня двойная задача: она должна возвращать чувствительность телу и давать инструменты для поддержки горизонтальных отношений, чтобы люди могли чувствовать себя узнанными во взглядах равных других».

Маргерита Спаниоло Лобб,
«Сейчас-ради-потом в психотерапии»
с.31

Декабрь 11

Быть здоровым

441198«Если прежде быть здоровым подразумевало нахождение оснований побеждать, выделяться в жизненной борьбе, то сегодня это означает теплоту близких отношений и эмоциональную и телесную реакцию на другого».

Маргерита Спаниоло Лобб,
«Сейчас-ради-потом в психотерапии»
с.31